Извини, я прослушал. Что ты говоришь?

Тихие улочки, темные переулки. Листва прошлогодних осенних листьев. Я отлично знаю, какую скуку может нагнать писанина в попытке красочно изложить картинку, но как иначе? А другими словами — что толку?
На свете куча потрясающих вещей, еще столько же историй и не меньше мест, в которых линии горизонта касаются земли, так нежно и красиво, что тишина становится значимее слов.
Сегодня я думал не про истории, полные кокаина, грязного секса и страсти, дикой и сжигающей, а про историю, которую никто — никогда — никому не расскажет. Потому что эта история уже закончилась.
На фотографии двое людей в темных очках. Он в небрежно наброшенной на голову шляпе, чуть приобняв девушку, смотрит куда-то в даль. Она слегка улыбается и наверняка думает о том, чтобы получиться как можно лучше. Черно-белый снимок залит светом и очертания домов на заднем фоне стираются, оставив лишь темные квадратики окон. Что было тогда? Какое чувство билось в их сердцах? Разве это важно сейчас? Важно лишь то, что это было.
Она опустила на кончик носа темные очки, игриво улыбнулась и, пробежав мимо объектива, скользнула в дверной проем выхода с балкона. Фотограф убрал камеру в чехол и тот момент навсегда остался в прошлом, но этот снимок еще высветится на бумаге, просохнет в комнате с красным светом, его снимут с прищепки и тогда он вновь вернет их обоих в тот самый момент.
Думаете все так просто? Два человека на залитом солнцем снимке? Вовсе нет. Под свитерами и за темными очками у них были сотни секретов, тысячи вопросов, горы непонимания и бесчисленное количество обид, ночных споров, ревности, глупости, грубости, выкуренных сигарет, измен, зависти, страхов, страданий и слез, всего того, что делает нашу жизнь тем, чем она есть. Но, и это «но», порой самое важное. Под этими свитерами, за темными очками, в этих сердцах и глазах была любовь. Это слово, оно пробирало их до слез. Оно стучало в их голове, оно по утрам растекалось по венам с первой выкуренной сигаретой. Оно было запахом их тел, воздухом, которым они дышали. Оно сбрасывало шерстяные одеяла декабрьскими ночами и доводило их до изнеможения.
Он закатал рукава свитера, закурил и оперся локтями о потрескавшуюся краску балконных перил. Это все, что она видела сквозь приоткрытую дверь. Чайник свистнул и зашипел паром на газовой плите, она схватила его, обжигая руку, одернув, махнула ей пару раз в воздухе, потянулась за кружкой. Немного заварки, чуть недоливая кипятка, чтобы оставить место под молоко, и две ложки сахара. Такой чай она пила всегда. И еще она думала, что всегда будет с ним. В том старом черно-белом мире не было кожаных кресел, звенящих мобильных, почти не было машин и совсем не было пробок, ботинки стоявшие на тряпках в коридоре отличались друг от друга лишь размером, тут не было глянца, и взгляд постоянно цеплялся за шероховатости. Но в том мире были они. Только двое. Навсегда, точнее навсегда оставшись там. Это слово «навсегда», может быть таким разным для нас, а для них оно было однозначным. В их отношениях, летевших в том шероховатом мире, не было вибраций и поисковиков, но они всегда находили друг друга, договариваясь за неделю и встречаясь на площадях, тогда они заливались смехом в деревянных креслах душных кинотеатров и могли так неожиданно, но так желанно позвонить в дверной звонок и удивить друг друга. Тот мир, пусть черно-белый и шероховатый уже невозможно повторить, а порой и сложно понять, но так хочется представить. Но наши желания раскладываются вместе со страницами семейных альбомов. А ее желание было ее необходимостью.
Она попивала чай, обжигая губы и смотрела сквозь окно на его спину, следила как ветер срывал его сигаретный дым, как развивал его кудрявые, короткие волосы, как солнце поблескивало на шерстинках его свитера. Он так и лежит сейчас в шкафу в крошках мандаринов — защите от моли. Его свитер.
Их счастье.
Мелочь для нас — весь мир для нее.
Она сплюнула чаинки попавшие в рот от последнего глотка, поставила кружку в раковину (она их редко мыла) и, сдвинув на глаза темные очки, вышла на балкон.
- Я так любила тебя, Юра, - прошептала моя мама, вспоминая то майское утро, далеких 70. Теперь его нет. Есть свитер. Его свитер. Но мира, того, черно-белого, шероховатого, но безнадежно любимого, этот свитер не удержал. Он исчез вместе с ним. Умер.
- Что ты говоришь, мам? - спросил я. 
- Ничего сынок, - ответила она, и протянула ко мне свою теплую руку.
Эту историю она никогда не расскажет, и никто ее не услышит. И мне она не известна. Но я точно знаю, что она была.

Солнце мигает как испорченная люминесцентная лампа- прерывисто и ярко. Прячется за небоскребами и фонарными столбами, появляется и исчезает. Дорогой микроавтобус, сияя черными глянцевыми боками, катит по задворкам латино-американского мегаполиса. Вид из окна напоминает подборку 100 лучших фотографии агентства Рейтерс, тут все – от трущоб до элитных кондоминимумов. Мне это наскучило. Когда они позвонили с предложением, я сразу ясно дал понять, что завязал. Завязал окончательно и начинать снова не было никаких причин. Но каждый понимает все, что происходит вокруг него так, как хочет. Я смотрел в тонированное окно, сквозь темные очки и даже не пытался отследить маршрут. все, что мне известно- это то, что я должен доставить эту штуку из точки А, в точку Б, а все остальное не важно, причем мое присутствие- лишь формальность, PR-акция, обычай, ритуал.Отказаться было невозможно, моя официальная завязка с наркотиками входила в условия досрочного освобождения, как уж тут откажешь. Как мне объяснили, в целях моей же безопасности — окна открывать не рекомендуется, а кондиционер не справлялся. Двое агентов в темных костюмах задыхались от тугих галстуков, но вида не подавали.
- Есть зажигалка, - спросил я у одного из них.
- Нет, сэр, и курить тут не положено. - Мне положено, - огрызнулся я и начал шарить в карманах олимпийской куртки в поисках сигарет. Marlboro lights, в два раза меньше никотина, в два раза больше затяжек, - скажи водителю, чтоб воткнул прикуриватель, - моя просьба остается незамеченной.
Один черный микроавтобус, двое агентов в темных костюмах, я и факел на подставке в центре салона, жар от огня которого никому из присутствующих комфорта не добавлял. Когда мне, в торжественной обстановке, на площади перед центральным стадионом, вручили эту горящую штуку, я сразу понял, что следующие несколько часов моей жизни будут потеряны. Они хотели, чтобы я бежал с этим символом спорта, воли,стремления к победе, хотя бы пару кварталов, пока нас снимают журналисты, а там меня подберет этот микроавтобус и все будет, как они говорили «в порядке». Я им сразу сказал, я завязал, но разве кто-то дослушивает? Я завязал с этим долбанным спортом, я наелся этим футболом, тренировками, играми, славой, деньгами. Мне было пофигу на этот Тибет, Китай, нефтяной кризис, расовые проблемы и мировой голод. все, что я хотел сейчас — это затянуться сигаретой, не говоря уж о дорожке, так сказать, на дорожку. Стремясь к лучшей жизни слишком многое оставляешь позади. Я снял факел с подставки.
- Господин Марадона, я бы вас попросил, - начал охранник.
-Я бы тебя тоже, - и глядя ему в глаза я поднес сигарету к кончику пламени этой маленькой газовой горелки. Войны останавливались, бедным раздавали еду, жизни складывались и разлетались в прах в те моменты, когда зажигалась эта штука, а я выдохнул дым, откинулся на сидение и замер в ожидании того, когда все это закончится.
- Мудак, - проронил один из охранников. Я улыбнулся ему в ответ, пряча глаза за солнцезащитными очками.

Ну вы знаете как противно пищит автоответчик. Именно это я и слышал в телефонной трубке. Дозвониться туда, «наверх», было просто невозможно. аудиенции добиться — тем более. «Господи, я не так о многом прошу»,-прошептал я и, слегка раздраженно, положил трубку. Однажды, она сказала мне:«пиши о настоящем, забудь ты эти кокаиновые выходные, выдуманные дни календаря и имена с восточного побережья, да и само побережье забудь, ты здесь и сейчас, и тут ты нужнее». И то ли детство ее прошло так беспечно, то ли это просто везение, но она не понимала, что пустоту нельзя полюбить, нельзя продать,нельзя выделить полку в супермаркете, нельзя наполнить ей флакон духов, и тем более, нельзя читать о ней в контакте. Никому не нужен тот мир, который итак нас окружает. Писать автобиографию несостоявшегося человека? Может проще сказать, что все, о чем я когда-то думал, писал и делал — не было на самом деле, а здесь и сейчас, точнее — там и тогда (на восточном, западном или другом побережье, в Л. А. на родео драйв, в NY, в центре Манхетенна) я настоящий? Всегда мне говорили, что жизнь она такая, какой мы ее делаем сами. Вопрос лишь в том, кто и как ее воспринимает, почему тут, в моем «типа» творчестве или в этом виртуальном мире я не могу быть самим собой? Настоящим. Я был лишь антиподом того, что создавал, и, честно сказать, я никогда не блевал, слегка перебрав кокаина в дорогом номере отеля с видом наимпайр стейт билдинг, в реальном мире я лишь пару раз перекуривал сигарет.  и то,в школе. Моя Хонда никогда не подкупала симпатичных девчонок и они несоглашались ни с того ни с сего покататься со мной по центру. В мой арендованный, за счет несусветно богатого отца, порше с откидным верхом они прыгали без колебаний, склоняя белокурые головы над моими коленями и мешая переключать передачи. Ну вы понимаете о чем я. Скука здесь, конечно. И тут я хотел вставить какой-нибудь трогательный момент отражающий мою реальную жизнь,но загрустил, поэтому проехали.
Когда-нибудь какой-нибудь псих (или вовсе нет) застрелит себя, снимая на веб камеру и выложит это в разделе «мои видеозаписи». И тогда все подумают – бля, да это по настоящему. И некоторые напишут на его стене восхищения крутым поступком, кто-то ответит, запустит пару шуток,скачает запись и пустит ее дальше, создаст группу любителей этого психа, японская школьница принесет в жертву свою учительницу, и совсем скоро в этой группе будет полно таких записей, точно таких же психов,совершивших окончательный переход из того мира в этот. И то, о чем мы так долго не знали, то к чему стремились, ради чего работали, подавали бедным мелочь мешавшуюся в кармане, и замаливали грехи — станет для нас очевидным. Вот он – и рай и ад, твоя страничка в Интернете, и верх от низа отделяет лишь скорость твоего доступа. Грешники получают dialup, исключающий возможность просмотра порно-сайтов, ну а особо послушные полный безлимит и виртуальные платиновые кредитки. Я знал телефон того,кто может мне помочь, того кто знает ответы на все вопросы. Я очень хотел поговорить с кем-нибудь настоящим, с тем, кто все это придумал, с тем, кто дал всем нам жизни и, когда-то очень давно, заварил эту кашу. Я вновь поднял трубку и набрал номер, потому что очень хотел сказать Господу Богу о том, что я получился, я состоялся, я талантлив, красив,еще молод, люблю и любим и, мне нестерпимо хотелось, чтобы он перестал эти проверки на вшивость, все эти тесты, игру с моей психикой на неравных условиях, все эти искушения с рекламных проспектов и тв,подкинул немного деньжат и вдохновения, и, поверив в меня окончательно,отпустил в свободное плавание по сотворенному им миру, замолвив за меня словечко паре издателей, нескольким агентам и теле-продюсерам.

И я звонил и звонил на номер приемной Господа Бога, но почему-то никто не брал трубку, лишь приятный женский голос отвечал: «оставьте номер вашего договора, фамилию и тип соединения и наш системный администратор свяжется с вами». Я сказал: «Я — Александр Смол, может этого достаточно?» – и положил трубку.